Крис Поттер
Что услышит город будущего
Об «Одиссее», городах воображения и о том, почему живой джаз не помещается в музей.

Видеозапись беседы
Текст беседы
В. Р. — Виктор Радзиевский. К. П. — Крис Поттер.
В. Р. Добрый вечер, мистер Поттер! Рад приветствовать Вас в России. Критики не раз называли Вас одним из лучших саксофонистов. Такие титулы вдохновляют, помогают или отвлекают от самой музыки?
К. П. Я стараюсь об этом не думать, но я тоже человек. Здесь две стороны. Конечно, приятно знать, что люди уважают то, что ты делаешь…
В. Р. То есть это поддерживает?
К. П. В этом смысле да. Ты знаешь, что тебя слушают. Но возникает и напряжение: «Вчера Вам понравилось, а как будет сегодня?» Стараюсь об этом не думать. У меня каждый день появляются идеи, которые я пока не умею воплотить на саксофоне. Я пытаюсь этому научиться. И если сосредоточиться на этом, на самой музыке и на её энергии…
В. Р. …то получаешь отзыв от публики.
К. П. Да, это помогает. Но если думать только об отклике, легко сбиться с пути.
В. Р. В начале карьеры Вы играли с трубачом Редом Родни и много обращались к традиции. Когда Вы поняли, что сочинять свою музыку для Вас так же важно, как играть стандарты?
К. П. Мне и теперь нравится играть старые композиции и находить песни, которые никто больше не играет. Но в центре моей работы — сочинение. То, что я пишу, ставит передо мной задачи и как перед импровизатором. Я пытаюсь создать музыкальный мир, в котором сочинение и импровизация равноправны. Для меня это самое интересное и всегда вызов.
В. Р. Некоторые музыканты, играющие современный джаз пытаются дистанцироваться от понятия «Джаз», говоря, обычно, что-то вроде «Мы играем импровизационную музыку». Что Вы скажете на этот счет, Ваша музыка — это джаз или же что-то другое?
К. П. Да, всегда смешно говорить об этом, ведь слово «Джаз» имеет множество странных значений — Хороших значений, плохих значений, зависит от того, кого спросить. Что касается меня, я не слишком беспокоюсь об этом. Мою музыку можно называть джазом, потому что все знают что это значит, поэтому все в порядке. Хотелось бы найти слово, которое бы лучше подошло, хотел бы я придумать такое слово, которым смог бы описать то, что я делаю.
В. Р. Современный джаз, импровизационная музыка, что-то в этом роде?
К. П. …да, то, что я делаю связано с традициями игры Дюка Эллингтона, Чарли Паркера, Сонни Роллинса, Джона Колтрейна, и именно так я слышу это. Все это расширяется и уходит куда-то дальше, но все равно перекликается с ними.
В. Р. В Вашей музыке очень много этнических мотивов, много элементов академической музыки…
К. П. Да, влияния самые разные. Так было и у Дюка Эллингтона, и у Джона Колтрейна. Это всегда было частью джаза и способом двигаться дальше. Думаю, я играю джаз, что бы ни значило это слово. Мне даже само слово не особенно нравится. Но хорошо то, что не знаешь, где джаз начинается и где кончается. Он может впитывать разные влияния и звучать совсем иначе. Джаз жив. Он не музейный экспонат!
Что сделал бы Бёрд
В. Р. Когда я слушаю Ваши записи, у меня появляется ощущение, что на Вас повлияли самые разные саксофонисты. Какая же всё-таки музыка повлияла на Вас в большей степени — Кул-джаз или же бибоп?
К. П. Мне нравятся самые разные саксофонисты: Пол Гонсалвес, Джонни Ходжес, Чарли Паркер, Кэннонболл Эддерли, Хэнк Мобли, Джон Колтрейн, Декстер Гордон, Орнетт Коулмен, Дьюи Редман… Список длинный. Но я замечаю, что всё время возвращаюсь к Паркеру. Даже если я не играю бибоп, какая-то часть меня спрашивает: «А что сделал бы Бёрд?»
В. Р. Нелегко было играть с Редом Родни. Он много играл с Паркером.
К. П. Да, это было замечательной возможностью, будучи молодым музыкантом, побывать в окружении тех, кто был там, поиграть мелодии Чарли Паркера с тем самым парнем с записи! Для меня это невероятно!
В. Р. Вопрос о сегодняшней джазовой картине. Как Вы думаете, говоря только о музыкантах, живущих в Европе, Азии или Латинской Америке, что для них важнее сейчас: продвигать моду Нью-Йоркской джазовой школы, или же стараться создавать что-то более простое, основанное на традициях стран, откуда они родом? Должны ли мы делать как Крис Поттер или стоит делать что-то «в своем стиле»?
К. П. Это как раз о том, что джаз живёт. И это большое достижение. Сегодня джаз — международная музыка, и люди со всего мира привносят в него свои культуры. Мне кажется, всё идёт как надо. В самом джазе ещё столько всего нужно изучить, столько традиций. И, конечно, есть разные направления народной музыки…
В. Р. Но в то же время существует что-то вроде джазовой моды. Если Вам нравятся музыканты из Нью-Йорка, Вы попали в мейнстрим. И им гораздо легче открывать двери клубов или каких-либо других мест. А если же Вы пытаетесь сыграть нечто и вправду особенное, Вы слышите «Послушай, а это точно джаз?»
К. П. Я считаю, что это дело каждого, то есть, нет ничего плохого в том, чтобы пытаться играть свинг как Фили Джо Джонс. Это классно. Но если же у кого-то есть идея того, как совместить различные традиции игры и что-то ещё, мне кажется, важно не бояться пробовать делать это, потому что нельзя быть уверенным в том, как это будет принято. Если ты серьезно решил быть музыкантом, то это именно то, что ты должен делать. Это как: «О’кей, ну, я так слышу», и если никому не понравится, что ж, значит, нет.
В. Р. Этот вопрос достаточно сложный для меня, но я постараюсь произнести его на английском.
К. П. Спасибо, что предупредил
От Гомера к городу будущего
В. Р. Я писал о двух Ваших альбомах, The Sirens и Imaginary Cities. Они стали для меня одними из самых сильных джазовых впечатлений последних лет. В «Сиренах» Вы обращаетесь к Гомеру. Почему именно греческая мифология? Что Вам ближе — древняя философия или современная?
К. П. Я не эксперт, но люблю узнавать о разных системах мышления, религиях, о том, как устроен человеческий разум. Перед тем как писать «Сирен», я перечитал «Одиссею» и подумал: «Какие выразительные образы!» Музыка написалась очень быстро. У меня перед глазами уже было море, волны, Пенелопа, которая остаётся дома. Оставалось подумать, как изобразить всё это в звуке.
В. Р. Для меня эти образы буквально оживают. Когда слушаю, кажется, что я видел Калипсо. А затем Вы переходите от прошлого к будущему, к Imaginary Cities. Что это за города? После разговора о греческой мифологии хочется спросить: есть ли среди них город Платона, его идеальное государство?
К. П. Да, что-то вроде утопии. Но это инструментальная музыка, без слов. Многое остаётся воображению слушателя.
В. Р. Думаете, этот город может реально существовать?
К. П. Не знаю. Я задавался вопросом, какими могли бы стать города, чтобы в них было лучше жить. То, как устроен город, зависит от множества причин. Возможно, я представлял себе, как город мог бы развиваться и как это отразилось бы на человеческих ценностях.
В. Р. Думаю, в этом большая ответственность — показывать им образы, давать возможность делать многое.
К. П. Да, этот альбом — он абсолютно другой, это точно.
В. Р. Какое количество материала, из того, что Вы написали, Вы никогда не играете на концертах?
К. П. Очень много есть такого, что я не использую, или, может, использую через 5 лет…
В. Р. То есть он просто лежит в ящике стола, дожидаясь своего часа?
К. П. Да, но зачастую в незавершенном виде. Бывает, что в определенный момент я не знаю, что делать с конкретной мелодией, затем я возвращаюсь к ней и, возможно, мне удается найти нить. Приходится много редактировать, много работать, если ты хочешь быть на высоте. Первая запись может быть абсолютно неудачной, и приходится над этим работать.
Ансамбль и жизнь музыканта
В. Р. Вопрос от наших подписчиков. Музыканты Underground Quartet и Underground Orchestra для Вас прежде всего друзья или коллеги? Насколько важны личные отношения в ансамбле?
К. П. Все вместе, конечно, то есть, я имею в виду, что музыканты, с которыми ты работаешь — ты проводишь с ними много времени. Вы в самолете, вы в поезде, так что конечно они станут вашими друзьями, людьми, с которыми хочется быть рядом. Но, конечно, они должны уметь делать свою работу, уметь играть музыку. Так что, я бы сказал, что они и друзья и коллеги в равной степени. И знаешь, музыканты, с которыми я работаю, музыканты, которых я знаю — они много значат для меня. Я слушаю, над чем они работают, они могут посоветовать мне что-то из того, что они сейчас слушают и я тоже послушаю, и может быть я могу сыграть так же. Очень много информации течет внутри джазовой сцены. Это как маленький городок, в котором все друг друга знают, всем интересно, кто и чем занимается, и особенно ситуации, когда ты говоришь: «Эй, слышал ту старую запись Ли Моргана? Вау! Нет!» Так что это очень важно.
В. Р. Беркли, Джульярдская школа, Гнесинка и другие учебные заведения выпускают множество профессиональных музыкантов. Даже пройдя серьёзный конкурс, им трудно найти работу и заявить о себе. Что Вы посоветовали бы молодому музыканту?
К. П. Знаешь, я помню тот день, когда я приехал в Нью-Йорк, и это все казалось очень трудным. Потом я подумал: «Боже мой, как же я с этим справлюсь?» «Как вообще с этим кто-то справляется?» «Как вы оплачиваете жилье?!» «Как вы продолжаете работать месяц за месяцем?!». И я до сих пор не знаю. Я испытывал это одно время, сейчас все хорошо, но, знаешь, нельзя воспринимать это как должное.
В. Р. У меня есть друзья, которые буквально спали на железнодорожных станциях. Им нужно было сдавать экзамен в Беркли, денег на жилье не было. Утром они вставали, приводили себя в порядок в туалете вокзала и шли на экзамен…
К. П. Тогда, кажется, было сложно, хотя сейчас, возможно, ещё сложнее. Что я действительно не люблю, так это весь этот маркетинг в соц.сетях. Это, правда, не самое приятное для меня занятие, но это важно. Музыкантам нужно продвигать то, что они делают если они хотят, чтобы их музыку услышали. Так что, к сожалению, это именно то, на что молодым музыкантам нужно тратить время. Даже несмотря на то, что лучше полезнее было бы потратить это время на практику, на то, чтобы думать о музыке. Мне кажется, это лучшее времяпрепровождение, хотя, конечно, никто из нас не выбирает когда нам родиться и в какой ситуации оказаться. Я просто надеюсь, что есть возможности для молодых музыкантов, чтобы те могли хотя бы заработать себе на жизнь, занимаясь музыкой. Есть множество того, чем можно заняться. Когда мне было 20–21 я играл на тысячах свадеб, бармицв и так далее и я надеюсь, что это до сих пор востребовано.
В. Р. Даже я, я играю на барабанах просто для себя, но и мне приходилось пару раз играть на свадьбах.
К. П. В этом нет ничего плохого. По крайней мере ты зарабатываешь деньги, занимаясь музыкой!
В. Р. Меня удивило, насколько джазовые клубы и организации в США зависят от частной поддержки. В Европе, в том числе в России, государство заметно поддерживает академическую музыку. Что Вы думаете об этом различии?
К. П. Это все очень запутано. В этом суть Америки, так было всегда. Это тот климат, в котором джаз появился, климат пренебрежения.
В. Р. Эта политика вряд ли изменится?
К. П. Не думаю. В Соединенных Штатах должно выделяться гораздо больше средств на различные виды искусства. Больше денег должно выделяться на это и во всем мире, я думаю. Меньше оружия, войн, больше искусства. В США помощь оказывается очень слабо. Артисты по-настоящему надеются лишь на личную частную поддержку. И это именно то, на что Линкольн Центр и другие организации, люди, которые там работают, тратят своё время — пытаются заставить людей давать деньги на развитие искусства.
В. Р. В России существует та же проблема. Джаз абсолютно не продвигается нашим правительством, однако классическая музыка — определенно. Конечно, в России существует долгая традиция классической музыки, но все же…
К. П. … но джаз то из Соединенных Штатов!
В. Р. Именно. Каковы Ваши планы на ближайшее будущее? Скажу от лица всех фанатов, что мы уже готовы к Вашим новым гастролям и мы ждем чего-то особенного! Может, Вы раскроете некоторые секреты, какими они будут?
К. П. Ну, из очевидных вещей, это даже не совсем секрет, но буквально через 2 недели выходит наш новый альбом.
В. Р. И его название?
К. П. Он называется The Dreamer Is the Dream.
В. Р. И снова философия
К. П. Да, ещё больше философии, но немного другой. Этот альбом устроен иначе, чем The Sirens или Imaginary Cities. Здесь отдельные пьесы, которые я собрал вместе, как концертную программу. Особый характер записи придаёт звучание самого ансамбля.
В. Р. Это Underground Quartet?
К. П. Нет, это группа, с которой я выступаю, и нам ещё предстоит много музыки сделать вместе. Есть и другие проекты. Я написал целую программу для Underground Orchestra. Это было что-то вроде заказа от коллектива на севере Англии, и через пару недель мы будем там выступать. Надеюсь эту программу записать. С Underground Orchestra мы уже записывали Imaginary Cities, так что это будет вторая запись. Ближе к концу года я хочу сыграть трио с Крейгом Тэборном и Эриком Харлэндом. Может быть, Крейг сыграет что-нибудь на электронных клавишах. Планов много.
Три записи для Марса
В. Р. И последний вопрос, который я задаю всем. Завтра Вы летите на первый межгалактический джазовый фестиваль. До Марса добираться целый год. Записи каких трёх музыкантов возьмёте с собой?
К. П. Оу, всего трех? И у меня нет айпада с собой, так ведь? Даже не знаю, что я сделал бы! Сложный вопрос… Было бы ужасно выбирать…
В. Р. Вчера на интервью, Кристиан Макбрайд ответил практически не думая.
К. П. Наверное, Дюка Эллингтона, Чарли Паркера и Игоря Стравинского. Это первое, что приходит в голову. Но можно взять все их работы? Например, всё, что когда-либо записал Эллингтон. Пожалуйста! Это же целый год. Что мне прикажете слушать всё это время?
В. Р. Мой друг однажды задал мне этот же вопрос, и я ответил, что взял бы Баха, Колтрейна…
К. П. Господи, точно! Я же не взял Баха и Колтрейна! Что же я буду без них делать?
В. Р. Вот-вот! А ещё я бы взял AC/DC, просто потому что это весело.
К. П. Да, точно! Надо же веселиться! Отличный набор!
В. Р. Это было огромным удовольствием встретить Вас, мистер Поттер! Спасибо Вам за интервью!
К. П. Спасибо, друг!